Книга Меррик. Концовка. Там много ненужного, но обрерать у меня рука не поднялась

На следующий вечер, после захода солнца, Лестат вернулся в дом на Рю-Рояль.
Меррик спустилась вниз, чтобы получить еще одно письмо со специальным курьером – письмо, которого я опасался.
Лестат появился в передней гостиной как раз перед ее возвращением.
Вид у него был взъерошенный и злой, он расхаживал, громко топая, словно разгневанный ар-хангел, разыскивающий потерянный меч.
– Прошу, возьми себя в руки, – твердо сказал я.
Он метнул на меня сердитый взгляд, потом опустился на стул и, бешено вращая глазами, при-нялся ждать Меррик.
Наконец она появилась с распечатанным конвертом и листом пергамента в руке. Выражение ее лица я могу описать лишь как удивленное. Она посмотрела сначала на меня, потом на остальных и снова взглянула на меня.
Дав знак Лестату оставаться на месте, я терпеливо смотрел, как она усаживается на парчовой софе рядом с Луи. Я невольно заметил, что он даже не попытался заглянуть в письмо через ее плечо, а просто ждал, хотя волновался не меньше меня.
– Все это очень необычно, – запинаясь, начала Меррик. – Никогда не думала, что старшины мо-гут занять такую позицию. Раньше никто в нашем ордене не выражался так определенно. Я знакома с научными данными, я знакома с наблюдением, я читала бесконечные отчеты о призраках, ведьмовст-ве и вампирах, да, даже о вампирах. Но я до сих пор не сталкивалась ни с чем подобным.
Она развернула единственный лист и с застывшим выражением лица прочла вслух:
«Мы знаем, что вы сотворили с Меррик Мэйфейр. Мы советуем вам теперь вернуть ее нам. Она должна вернуться. Мы не примем никаких объяснений, извинений или оправданий. Мы не соби-раемся это обсуждать. Меррик Мэйфейр должна вернуться. На меньшее мы не согласны».
Лестат тихо рассмеялся.
– Что они думают о тебе, cherie, – хмыкнул он, – раз велят нам передать тебя им? Ты что, дра-гоценный камень? Надо же, а ведь эти старые писаки, оказывается, еще и женоненавистники. Лично я никогда не был таким зверем.
– А что еще там говорится? – быстро спросил я. – Ты ведь не все прочла.
Меррик как будто очнулась от оцепенения и снова взглянула на письмо.
"В вашем случае мы готовы отказаться от нашего пассивного наблюдения, которое практи-ковали веками. Мы готовы объявить вас противником, подлежащим уничтожению любой ценой. Мы готовы воспользоваться всеми своими мощными ресурсами, чтобы уничтожить вас.
Подчинитесь нашему требованию  – и мы будем терпеть ваше присутствие в Новом Орлеане и его окрестностях. Мы вернемся к нашим безобидным наблюдениям. Но если Меррик Мэйфейр не-медленно не вернется в Обитель под названием Оук-Хейвен, мы предпримем шаги и откроем на вас охоту в любой части света, куда бы вы ни скрылись".
Только тогда с лица Лестата исчезло выражение гнева и презрения. Он стал тихим и задумчи-вым, и это навевало грустные мысли.
– Очень любопытное письмо, – сказал он, приподнимая брови. – Очень любопытное... Весьма.
Меррик надолго замолкла, а тем временем Луи принялся расспрашивать о возрасте старшин, о их характерах, достоинствах и недостатках. Однако об этом я ровным счетом я ничего не знал. Ка-жется, мне удалось убедить его в том, что ни один служитель ордена не знает, кто является старши-нами. Были времена, когда с ними не было вообще никакой связи. Однако они всегда правили орде-ном. Таламаска всегда, с первых дней своего существования, отличалась авторитарностью. О таинственном прошлом ордена его члены, в том числе и те, кто провел в стенах его многочисленных Обителей практически всю жизнь, знали очень мало.
– Неужели вы не понимаете, что произошло? – заговорила наконец Меррик. – Замыслив всю эту интригу, я будто швырнула перчатку старшинам.
– Не ты одна, дорогая, – поспешил заметить я.
– Да, конечно, – кивнула она, все еще не оправившись от шока, – но ответственность за колдов-ство несу только я. В последние несколько ночей мы зашли так далеко, что старшины больше не мо-гут оставаться безучастными свидетелями. Когда-то давно это случилось с Джесс. Затем настала оче-редь Дэвида, а теперь и моя. Не понимаете? Их затянувшиеся заигрывания с вампирами привели к катастрофе, и теперь они чувствуют, что должны что-то предпринять. Хотя раньше... насколько нам известно... никогда не вмешивались в ход вещей.
– Ничего из этого не выйдет, – отрезал Лестат. – Помяните мои слова.
– А как насчет остальных вампиров? – тихо поинтересовалась Меррик, глядя на него. – Что скажут ваши старейшие, когда узнают, что здесь случилось? Романы в ярких обложках, фильмы о вампирах, мрачная музыка – все это оставляет людей равнодушными. Наоборот, нам на руку весь этот антураж. Но то, что мы совершили сейчас, возмутило Таламаску. Орден объявляет войну не только нам – он объявляет войну всему нашему племени. Понимаете?
Лестат был одновременно и огорошен, и взбешен. Я буквально чувствовал, как шевелится в его мозгу серое вещество. В конце концов на его лице появилось зловещее выражение, которое мне не раз приходилось видеть в прошлом.
– Конечно, если я пойду к ним, – сказала Меррик, – если отдам себя в их руки...
– Немыслимо! – воскликнул Луи. – Даже они должны это понимать.
– Это самое худшее, что ты можешь сделать, – вмешался я.
– Отдаться в их руки? – язвительно переспросил Лестат. – В нынешнюю эру высоких техноло-гий, когда в лаборатории они смогут воспроизвести твои клетки? Нет. Немыслимо. Хорошее слово, Луи.
– Я не хочу попасть в их руки, – сказала Меррик. – Я не хочу оказаться в окружении тех, кто живет той жизнью, от которой я отказалась навсегда. Это никогда не входило в мои планы.
– Тебе это не грозит, – успокоил ее Луи. – Ты будешь с нами, а мы отсюда немедленно уедем. Но сначала подготовимся как следует и уничтожим любые улики, которые могли бы им помочь в за-мыслах против наших соплеменников.
– Старое поколение поймет, почему я не пошла в Таламаску, когда их покой и уединение нару-шат агенты ордена? – поинтересовалась Меррик. – Вы сознаете, куда все это приведет?
– Ты нас недооцениваешь, – спокойно ответил я. – Но, думаю, мы проводим нашу последнюю ночь в этой квартире, а потому я говорю «прощай» всем этим вещам, которые дарили нам покой. И вам бы следовало попрощаться.
Все посмотрели на Лестата, на его напряженное злое лицо.
– Ты же понимаешь, – обратился он прямо ко мне, – что я могу легко стереть с лица земли тех самых служителей, которые за нами наблюдали, а теперь еще и угрожают.
Меррик сразу запротестовала, и я присоединился к ней. Поначалу наш протест выразился в ос-новном в жестах отчаяния, но потом я взмолился, почти скороговоркой:
– Не делай этого, Лестат. Давай уйдем отсюда. Давай убьем их веру, а не их самих. Как малень-кая отступающая армия, мы сожжем все, что могло бы стать их трофеями. Мне невыносима мысль о том, чтобы пойти против Таламаски. Я не способен на это. Больше мне сказать нечего.
Меррик хранила молчание и лишь кивала.
– Тогда ладно, – с мстительной решимостью заявил Лестат. – Я подчиняюсь, потому что люблю вас. Мы уйдем. Покинем дом, который служил мне столько лет; покинем город, который все любим; мы оставим все это и найдем пристанище, где никто не сможет вычислить нас в толпе. Мы так и по-ступим, но говорю сразу, что мне это не нравится. Отныне я считаю, что служители ордена, напи-савшие эти письма, утратили право на неприкосновенность, если когда-то вообще им обладали.
Все было решено.
Мы взялись за работу, действуя быстро, молча и тщательно, чтобы не осталось ни капли крови, которая могла бы заинтересовать Таламаску.
Вскоре квартира сияла чистотой, лишившись всего, что можно было бы считать уликой, а затем мы, все четверо, перешли в дом Меррик и провели там такую же тщательную уборку, сожгли белое шелковое платье, оставшееся после того ужасного сеанса, и разрушили оба алтаря.
Затем мне пришлось посетить свой старый кабинет в приюте Святой Елизаветы и с величай-шим сожалением предать огню многочисленные дневники и научные заметки.
Работа оказалась утомительной и угнетающей. Но ее нужно было сделать.
Таким образом, на следующую ночь мы покинули Новый Орлеан. Задолго до утра трое – Луи, Меррик и Лестат – первыми отправились в путь.
Я немного задержался за письменным столом в задней гостиной, чтобы написать письмо тем, кому когда-то безгранично доверял и к кому питал нежную любовь.
Я писал собственноручно, чтобы они сразу поняли, что послание имеет для меня особую важ-ность, и отнеслись к нему соответственно.
"Моим дорогим старшинам, кто бы вы ни были.
Вы неразумно поступили, послав нам такие язвительные и агрессивные письма. Боюсь, что од-нажды ночью вам придется  – некоторым из вас  – дорого заплатить за содеянное.
Пожалуйста, поймите, что это отнюдь не вызов. Я уезжаю, и к тому времени, когда вы полу-чите это письмо, буду уже вне пределов вашей досягаемости.
Но знайте: ваши угрозы задели гордость сильнейшего из нас  – того, кто до недавнего времени не считал вас объектом своих интересов.
Из-за своих угроз и неудачных формулировок вы лишились защитного покрова, которым были окутаны до сих пор. И отныне стали такой же добычей для тех, кого решили напугать, как любой другой смертный, будь то мужчина или женщина.
Более того, вы совершили еще одну чудовищную ошибку, и я советую вам хорошенько поду-мать, прежде чем планировать следующий шаг, имеющий отношение к нашим общим тайнам.
Вы стали интересным соперником для того, кто любит сложные задачи, и мне придется употребить все свое влияние, чтобы защитить вас  – по отдельности или всех вместе  – от нена-сытной жажды, которую вы в нем так неосторожно пробудили".
Я внимательно прочитал написанное и уже собирался поставить подпись, как вдруг холодная рука Лестата крепко сжала мое  плечо.
Он повторил слова «интересным соперником» и хитро рассмеялся.
– Не причиняй им вреда, прошу тебя, – прошептал я.
– Пошли, Дэвид, – уверенно произнес он, – нам пора уходить. Пошли. Напомни мне, чтобы я рассказал о своих неземных скитаниях и еще о многом другом.
Я склонился над листом, тщательно выводя подпись, и тут осознал, что за свою жизнь мне пришлось подписать для Таламаски бесчисленное количество документов, и вот теперь я вновь став-лю подпись под документом, который тоже останется в архивах ордена.
– Ладно, дружище, я готов, – сказал я. – Но дай мне слово.
Мы прошли по длинному коридору в заднюю половину дома. Его тяжелая рука по-прежнему лежала у меня на плече. От одежды и волос Лестата пахло свежестью.
– Нам предстоит написать о многом, – заговорил он. – Ты ведь не станешь удерживать нас от этого, правда? И в своем новом убежище мы сможем излить свои признания на бумагу.
– Да, – ответил я, – сможем. Никто не лишит нас права писать, Лестат. Надеюсь, этого доста-точно.
– Вот что я тебе скажу, старина, – произнес он, останавливаясь на балконе и бросая последний взгляд на дом, который так любил. – Давай оставим его Таламаске, что скажешь? Обещаю, ради тебя я стану самим воплощением терпения, если только служители ордена не вооружатся кольями. Ну как, справедливо?
– Вполне, – ответил я.
Итак, я завершаю повествование о том, как Меррик Мэйфейр стала одной из нас, и о том, как и почему мы покинули Новый Орлеан, чтобы затеряться в огромном мире.
Эту историю я написал для вас, мои братья и сестры в Таламаске, а также для многих и многих других людей.
4:30 пополудни.
Воскресенье
25 июля 1999 г.